- Ишь, как сладко, - пробормотал Путило. - Вентиляцию надо включить, а то как бы не заткнулись.

Он повернул рубильник. Где-то наверху заворчал вентилятор.

Яблоки были повсюду. Поддоны с розовкой наполняли галерею, ящики боровинки расписной в четыре ряда громоздились в тесных казематах, тускло зеленели грубой кожей рамбуры, желтела титовка, собранная в разоренных остатках некогда образцовой мызы господина Парамонова. Крошечные китайки, бруснички, сливки наполняли плетеные короба, очаровательная гвоздичная хорошавка алела в решетчатых барабанах. Болгарские щепные ящички, привычные к безвкусному джонатану, не могли вместить ребристые плоды снежного кальвиля - светло-желтые, лишь слегка затуманенные неярким румянцем, который, впрочем, берет свое в глубине, так что на срезе яблоко заманчиво розовеет, исходя приятной кислотой. Стаканчатые гремушки королевского флейнера, бархатный анис, осенняя белая путивка, зимний золотой пармен, облитый багряными полосами черногуз... Артиллерийские погреба заполняла антоновка: желто-зеленая полуторафунтовка; каменичка кислая, но стойкая в лежке и бесподобная пользой хворым и слабым; румяный сорт, носящий нелепое прозвание "серая антоновка". Но всего больше собралось в подземелье короля и чемпиона окрестных садов - бесподобного, великолепнейшего штрифеля. Крупные четырехдюймовые яблоки, с нежной кожицей, которую не смеет тронуть ни парша, ни загар; словно облитые растушеванным румянцем, с эффектно кинутыми пестринками более густого оттенка, и все это радостное великолепие не режет глаз, а словно светится изнутри притягательным матовым светом. Нет чудесней яблока, и просто диву даешься, как скучно называют его в деревнях: "обрез", "старостино", "Осеннее полосатое". Нет, пусть уж будет дразнящее слово "штрифель", в котором слышится шорох осенней листвы и ожидание праздника.